### Монархия и социализм. Часть 2.

У товарища Сталина было, как то всем известно, десять сталинских ударов. Один другого крепче. Но свои удары бывают не только у "диктаторов, каких не видел свет". Вот так же и Америка в 1945 году ударила по Англии не десять, а всего лишь три раза. Америка, не говоря худого слова, прекратила поставки по ленд-лизу, Америка, уже приговаривая всякое нехорошее, не дала англичанам требовавшихся им как воздух денег и, наконец, Америка нанесла последний удар, прекратив сотрудничество в области не только мирного, но и, что было куда важнее, военного атома.
Здесь нам придётся уйти немного в сторону, но, поскольку история атомного оружия это в некотором смысле история англо-американских отношений, то без того, чтобы хотя бы тонким лучиком не осветить вопрос, нам не обойтись. Итак:
В феврале 1939 года группа учёных из парижского Коллеж де Франс куда входили Фредерик Жолио-Кюри, Ганс фон Гальбан, Лев Коварски и Франсис Перрен пришла к выводу о теоретической возможности создания атомной бомбы. Речь шла именно что о теории, считалось, что в практику теорию воплотить удастся вряд ли, ибо весить такая "бомба" должна была от пятидесяти тонн и выше.
В начале 1940 года Парижская Группа решила, что идеальной моделью для экспериментов будет так называемая "тяжёлая вода" и обратилась во французское Министерство Вооружений с просьбой о закупке тяжёлой воды в Норвегии. Однако стоило французам заняться проблемой вплотную, как они обнаружили, что немцы уже ведут с норвежцами переговоры о закупке всей тяжёлой воды оптом. Означало это то, что означало, а именно то, что немцы тоже, независимо от французов, пришли к выводу о возможности создания атомного оружия и даже решили начать эксперименты. Французы сразу же вышли на уровень межправительственных переговоров с норвежцами и те передали имевшийся у них на тот момент запас тяжёлой воды французским спецслужбистам, успевшим перед самым вторжением немцев в Норвегию в апреле 1940 года вывезти водичку во Францию, причём в качестве перевалочного пункта в этой секретной операции послужила Англия.
Дело только в том, что уже в следующем месяце, в мае 1940 года, немцы оказались в пределах Франции и было решено убрать тяжёлую воду от греха подальше и примерно 150 литров её были переправлены вместе с членами Парижской Группы в Англию, в Кембридж. Во Франции остался только Жолио-Кюри. Тем, что показалось интересным французам, в свою очередь заинтересовались и англичане. Они вообще люди любопытные. Ну, и я уж не говорю о том, что природное любопытство англичан подогревалось тем обстоятельством, что через две недели после вторжения в Польшу Гитлер в своём обращении к нации заявил, что он сокрушит Англия при помощи оружия, "против которого нет защиты".
Поскольку Англия уже находилась в состоянии войны с "континентом" и все, включая и учёных, были приписаны к государственному "тяглу", то ответ на вопрос насколько реальны ожидания французов и немцев, призваны были дать два по счастливой случайности оказавшихся в Англии беженца из Германии - физики Отто Фриш и Рудольф Пейерлс. Они, будучи соответствующим образом мотивированными, пришли к выводу, что для создания атомной бомбы может быть использован уран-235 и что его для "взрыва" потребуется всего несколько килограммов. Несколько килограммов это вам не пятьдесят тонн и Бомба из некоей абстракции превратилась в нечто если ещё и не реальное, то вполне представимое средним человеческим умом.
Фриш и Пейерлс написали отчёт (он был назван Frisch-Peierls Memorandum) и отдали его своему начальнику профессору Марку Олифанту, который, в свою очередь, передал его Генри Тизарду, возглавлявшему "Комитет по исследованиям в области аэронавтики". "Комитет" занимался не так воздухоплаванием как борьбой с ним - Тизард вёл английские разработки в области, собирательно именуемой "радаром". Тизард чутьём учёного угадал всю важность изложенного в переданном ему "Меморандуме" и немедленно создал так называемый "The Maud Committee", куда в числе прочих вошли несколько нобелевских лауреатов. Вновь созданный комитет был тут же засекречен. Случилось это в апреле 1940 года. Хотя комитетом были начаты исследования, но на государственном уровне проект получил низкую приоритетность, что понятно, государство изо всех сил воевало и ему было не до теорий.
В сентябре 1940 года Англия в рамках "Миссии Тизарда" послала группу учёных в Северную Америку с целью "обмена опытом" с канадцами и американцами в области радарной техники и реактивных двигателей. Попали туда и несколько человек, ведших атомные исследования. Истинной целью Тизарда была оценка "на местах" возможности перевода важных английских разработок, связанных с обороной, в Канаду. По возвращении домой Тизард доложил, что после консультаций между англичанами с одной стороны и канадцами (Джордж Лоуренс) и американцами (Энрико Ферми) с другой было признано, что форсирование атомных разработок на этом этапе войны несвоевременно.
Однако неожиданное упрямство проявил упомянутый повыше Олифант. Когда ему стало известно, что атомным разработкам присвоена низкая степень приоритетности, он передал некоторые отчёты в США, группе Бриггса, возглавлявшего "The Uranium Committee". "Урановый комитет" был американским аналогом английского "The Maud Committee" и был он создан Рузвельтом в качестве реакции на знаменитое "письмо Эйнштейна". Не дождавшись от американцев ответа на сигналы The Maud Committee, Олифант добился служебной командировки в США и в августе 1941 года на борту английского бомбардировщика отправился через Атлантику. По прибытии на место выяснилось, что Бриггс даже не вынимал английские отчёты из сейфа. Настойчивый Олифант, послав мысленное проклятие бессмертной бюрократии, вошёл в контакт с Энрико Ферми и Артуром Комптоном и попытался убедить их ("как интеллигент интеллигента") в необходимости "ускорения и углубления" атомых исследований.
Результаты, полученные англичанами, произвели на Ферми и Комптона такое впечатление, что американцы немедленно изменили своё мнение о приоритетности разработок ядерного оружия. Гарольд Ури и Джордж Пеграм в ноябре 1941 года были отправлены в Лондон с официальным предложением объединить английские и американские разработки под крышей одной программы. Однако в Лондоне их ждал холодный приём, на политическом уровне англичане предложение о сотрудничестве отвергли.
Хотя обмен информацией (в том объёме, какой признавался необходимым) продолжался, каждая из сторон вела свою собственную программу. В начале 1942 года несколько английских учёных были отправлены в США с целью "обмена опытом" и англичане обнаружили, что американцы вырвались вперёд. Теперь уже английское правительство изъявило желание перевести Кембриджскую группу в Чикаго, однако американцы, ссылаясь на соображения государственной безопасности, дали англичанам от ворот поворот. Дело было в том, что из шести членов Кембриджской группы англичанином был только один. Поскольку никто не знал как близко к созданию Бомбы подошли немцы, то англичане, в высшей степени разумно предполагая самое худшее, твёрдо решили отправить своих атомщиков как можно дальше от Лондона, который справедливо рассматривался ими самими как цель номер один для немецкой атомной бомбы. Северная Америка была хороша не только тем, что была далеко, но и тем, что там, кроме Чикаго были и другие города. В 1942 году Английский атомный проект переехал в Монреаль.
В июне 1942 года американцы переподчинили всё, что только имело отношение к созданию Бомбы, армии. Армию хлебом не корми, а дай посекретничать и результатом дальновидного американского шага стало то, что обмен какой бы то ни было информацией был прекращён. Кроме информации англичане и канадцы были лишены тяжёлой воды и, как следствие, были вынуждены прекратить эксперименты. Американцы заявили, что они возобновят поставки тяжёлой воды лишь в том случае, если англичане согласятся принять участие в американском проекте, причём направление экспериментов будет задаваться американской стороной. В случае согласия англичанам обещали даже кое-какой доступ, правда, не ко всей программе, а лишь к тем её фрагментам, которые не позволяли воссоздать всю картину в целом. Англичане колебались. Однако время поджимало - к июню 1943 года английский атомный проект встал. Канадское правительство даже предложило англичанам свернуть работы и переключиться на что-нибудь другое.
На этом этапе английское правительство заявило, что в таком случае оно рассмотрит возможность строительства атомного реактора и завода по производству тяжёлой воды где-нибудь в Великобритании. Этого американцы хотели меньше всего, к середине 1943 года обстоятельства сложились в их пользу, они вырвались вперёд и им никак не улыбалась перспектива начинать во время войны ядерную гонку с Англией. В результате друзья-соперники достигли компромисса, в значительной мере определившего лицо послевоенного мира, на свет появилось так называемое "Quebec Agreement" (Квебекское Соглашение). Оно было заключено после нескольких месяцев напряжённых переговоров и подписано Рузвельтом и Черчиллем 19 августа 1943 года. Согласно достигнутой договорённости стороны обменивались документацией, после чего 24 ведущих английских и канадских учёных становились частью "Manhattan Project". Это было хорошо, но это были вопросы технические, а техника для политиков всегда была и будет лишь инструментом. Квебеское же Соглашение преследовало цели политические и в этом смысле англичане, как им тогда казалось, преуспели. Вот к чему сводилось Соглашение: "1. Мы никогда не используем это средство друг против друга. 2. Мы не используем его против третьей стороны без согласия друг с другом. 3. Мы не передадим никакой информации о Tube Alloy (таково было кодовое название ядерного оружия вообще, позже так стал называться плутоний, само существование которого было государственной тайной) третьей стороне без взаимного согласия."
Суть соглашения, если кто ещё не понял, в следующем - Англия получила право вето на применение ядерного оружия Соединёнными Штатами. Очень мало кто знает, что для того, чтобы провести первое ядерное испытание в Аламагордо, американцам было необходимо согласие англичан и англичане его дали. Напомню, что первый ядерный взрыв был произведён 16 июля 1945 года, "добро" же Лондона Вашингтон получил за двенадцать дней до этого, в День Независимости, 4 июля 1945 года. Поскольку взаимоотношения между Англией и Америкой полны не только бросающейся в глаза, но и скрытой символики, то английская отмашка именно в этот день должна была означать что-то очень понятное заклятым друзьям, вынужденным проживать общую историю, говоря при этом на одном языке.
Из сказанного выше следует и ещё одна любопытная деталька - дело в том, что применение ядерного оружия в Хиросиме и Нагасаки тоже требовало снятия английского вето. Так что моральные претензии, обычно предъявляемые американцам, с ничуть не меньшими основаниями могут быть адресованы и англичанам.
Когда я написал, что англичанам лишь казалось, что они преуспели, то имел я в виду следующее - американцы выиграли от "Quebec Agreement" гораздо больше. Заключив в 1943 году соглашение, они придержали англичан позади себя, а чего стоит бумага, на которой соглашения пишутся, они тут же не преминули продемонстрировать на деле. В 1945 году Черчилль согласовал с Труманом присутствие англичан на исследовательском самолёте, который должен был сопровождать "Энолу Гей" в её миссии первого в истории боевого применения ядерного оружия. Английская делегация в составе группы капитана Леонарда Чешира, куда входил Уильям Пенни, о котором чуть ниже, с санкции не больше и не меньше, как президента Соединённых Штатов, вылетела на Тиниан. Ну, и как прилетели, то, как водится, сразу же и сели. И так сидеть и остались. Генерал Гровс своей властью не пустил англичан на борт исследовательского самолёта и он улетел без них. Результаты первой атомной бомбардировки видели только американцы, и, понятное дело, не только видели, но ещё и кино снимали, в пробирки пробы брали, смотрели в очки обычные и сквозь стёклышко закопчённое, и на язык пробовали и топтать пытались, словом, исследовали, англичан же, равноправных участников "проекта", к месту событий просто не подпустили. Не подпустили не на пушечный выстрел даже, а на четыре тысячи километров.
Потребовались протесты государства на самом высоком уровне и новый "переговорный процесс", чтобы англичанам дали несколько мест в исследовательском самолёте под названием Big Stink, что означает "Большая Вонючка" (символика, символика, всё она, проклятая!) и повезли их к месту уже второго взрыва, в Нагасаки, и там дали поглядеть в щёлочку, дали убедиться воочию, Как Оно Бывает. А бывает Оно страшно.
О, как страшно Оно бывает.
Победа социалистов на июльских, 1945 года, выборах в Великобритании была для американцев полной неожиданностью. На чём бы они ни строили свои расчёты, но для них это было как гром среди ясного неба.
То, что произошедшее не было случайностью, американцы сознавали тем отчётливее, что ничуть не хуже англичан были знакомы с существующей в обществах того типа, что Гитлер метко называл "плутократическим", системы выборов, при которой всегда побеждает именно тот, кто должен победить. Победа социалистов означала, что так хочет государство, так хочет власть. Социализм и национализация означали, что низведённая с чемпионского пьедестала Англия не только не собирается сдаваться, но наоборот, она демонстративно вкалывает себе допинг и вновь выходит на беговую дорожку. Именно этим объясняется доходившая до неприличия реакция американцев на внутриполитические события в Англии.
Англии же жизненно (именно ЖИЗНЕННО) необходимо было создать ситуацию, когда бы "сила вещей" заставила американцев не только вновь начать считаться с Англией, но и усиливать её. Собственными, американскими, руками.
Расклад был следующим - Англии нужно было заставить американцев начать процесс усиления Европы, чего Америка поначалу вовсе не хотела, Америка хотела как можно быстрее из Европы уйти, интерес же Англии лежал на ладони и все, включая Америку, его видели и понимали. Возрождение Европы автоматически означало усиление Англии, победители во Второй Мировой, хотели они того или нет, просто вынуждены бы были создавать противовес "континенту". Причём оба победителя, и США, и СССР.
Усиление Европы находилось в прямой зависимости от усиления СССР, чем сильнее становился СССР, тем сильнее должна была быть Европа и тем сильнее должна была становиться Англия. По итогам войны Англия проиграла, она не могла, как в совсем недавнем прошлом, усиливать себя сама, но она всё ещё могла воздействовать на ситуацию, пусть и не напрямую. Дело в том, что у Англии всё ещё была её Империя. Империя эта ползла на глазах, разваливалась и именно в этом, как бы парадоксально это ни звучало, Англия и увидела свой шанс. Уходя упорядоченно, контролируя процесс ухода, управляя им, торгуя кусками бывшего геополитического влияния, Англия могла приказать самой себе выжить.
Казалось бы, что в интересах Англии было взорвать ситуацию, уйти отовсюду разом, обрубив концы и отцепив абордажные крючья. "Гори оно всё огнём." Мир запылал бы со всех концов и миру этому было бы дело до чего угодно, только не до Англии. И Англия, находись она не там, где она находится, может быть, так бы и поступила, но всё дело было в самой Англии, в том, что она - остров, причём остров, который не мог дать англичанам не только всего необходимого для проживания, но даже и основы основ - хлеба насущного, Англия не могла прокормить себя.
Так выглядела доска, на которой началась большая Игра.
Ещё не было никаких блоков, ещё все были сами по себе и сами за себя и неясно было даже за всех ли Бог или только за кого-то одного. Америка прекрасно понимала, что, начни она из каких-то соображений усиливать Европу, это тут же вызовет реакцию в виде усиления России, кроме этого, Америка считала, что, отдав Сталину Восточную Европу, она набила ему полон рот хлопотами и интерес к чему-то другому у него появится ещё не скоро. Первые два года после войны Америка уделяла Европе самый необходимый минимум внимания, всё своё внимание она сосредочила на Дальнем Востоке. Америка полагала, что пока Россия будет строить между собою и Европой "санитарный кордон", она успеет оттяпать Китай.
Америка просчиталась, Китай она проиграла, и в процессе проигрыша, всё ещё продолжая гнаться за двумя зайцами, Америка вновь перенесла тяжесть своего "присутствия" в Европу с тем, чтобы отвлечь Россию от Китая. Момент "второго пришествия" американцев в Европу был декларацией, объявлением того, что принято называть Холодной Войной. Произошло это в 1947 году.
Сегодня принято (от проклятого "принято" нам никуда не деться, никуда не спрятаться) считать началом Холодной Войны выступление Черчилля 5 марта 1946 года в Фултоне, что в штате Миссури, куда Черчилль приехал по приглашению местного Вестминстерского Колледжа и где он распинался о "железном занавесе" и прочем театральном реквизите. Дело только в том, что Черчилль в момент произнесения речи никого не представлял и находился он в Америке в качестве частного лица. Говорить он мог всё, что угодно и окружающих это говоримое трогало точно так же, как речь любой из вчерашних политических знаменитостей трогает сегодняшних студентов в каком-нибудь заштатном городишке. Черчилль, привыкший при помощи пламенных речей "зажигать" массы, был вообще не очень сдержан на язык, скажем, в те же годы он публично называл Премьер-министра Его Величества Климента Эттли "английским Сталиным". Между прочим, в этом что-то было, по своим психо-физическим данным Эттли действительно напоминал Сталина, он старался держаться в тени, был скромен, немногословен и вообще был человеком, гораздо больше любившим думать, чем говорить. В отличие от всё того же Черчилля, который, выступая по английскому радио, заявил, что в случае если реформы Эттли будут проведены в жизнь, то вместе с ними в старую добрую Англию "придёт Гестапо". Англичане посмеялись и тут же эту забавность забыли, но точно такие же по весу слова Черчилля насчёт "железного занавеса" задним (задним!) числом превратили в "официальное начало Холодной Войны".
Холодная Война же началась не так. Поначалу англичане американцев попросту раздражали. Когда в конце 1945 года госсекретарь США Бирнс выступил с инициативой о созыве Совета Министров Иностранных Дел (Council of Foreign Ministers) и предложил Москву в качестве места первой встречи, то он всё обсудил с Молотовым и только потом поставил перед фактом Бевина, министра иностранных дел Великобритании, когда Бевин запротестовал, то Бирнс заявил ему, что Бевин волен делать всё, что ему заблагорассудится, а он, Бирнс, едет в Москву, где большие дяди усядутся за большой стол и будут обсуждать друг с другом большие дела.
Первая кошка пробежала между Москвой и Вашингтоном весной 1946 года во время иранских событий. Момент этот интересен прежде всего тем, что Америка тогда впервые после войны прибегла к помощи Англии, хотя сперва пыталась обойтись без неё. Переломный же момент это 6 сентября 1946 года, когда Бирнс заявил, что американские войска останутся в Европе на тот же срок, какой советские войска будут находиться в Восточной Европе. И вот тут Англия бросила на весы свой камешек - 21 февраля 1947 года Госдепартамент США получил из британского посольства в Вашингтоне две ноты правительства Его Величества, в которых Великобритания официально заявляла правительству США, что в силу переживаемых экономических трудностей она не может больше сохранять своё политическое влияние в Греции и Турции и что Англия оттуда "уходит". Это озачало создание политического "вакуума", который неизбежно должен был быть кем-то заполнен. Бесхозных стран на свете нет и никогда не будет, и по всему выходило, что место уходящих англичан поневоле займут русские, которые в тот момент уже получили всё, что хотели и желали лишь одного - сохранения статус-кво.
Для американцев это выглядело, как расширение советского военного присутствия на южный фланг Европы ("а мы так не договаривались!") каковую попытку следовало каким-то образом пресечь, а пресечь в сложившейся ситуации можно было только личным присутствием, ибо в мире других сил, кроме России и США, тогда попросту не было. Конгресс без звука выделил американскому правительству 400 миллионов долларов для военной и экономической "помощи" грекам и туркам, а также легко согласился на посылку по указанному адресу американских военных и гражданских специалистов. Возникшую пустоту следовало заполнить. 12 марта 1947 года Труман, выступая перед обеими палатами Конгресса, представил то, что получило имя "доктрины Трумана". Так началась Холодная Война.
Следует понимать, что не начаться она не могла и фактически началась она задолго до 12 марта 1947 года и шла она к тому моменту ни шатко, ни валко вот уже пару лет, но доктрина Трумана - это официальное объявление войны, пусть, если кому-то от этого легче, Холодной, но война это всегда война. Начало 1947 года это переломный момент не только в американо-советских отношениях, но и в отношениях англо-американских. Момент англичанами был выбран с гроссмейстерской точностью, сказался колоссальный дипломатический опыт и чутьё извечных интриганов. Дело было в том, американцам спешно потребовалось перенести тяжесть всего тела на ту ногу, что стояла на европейском континенте. У них из под носа уходил Китай.
Ещё в декабре 1945 года Труман отправил Джорджа Маршалла в Китай с тем, чтобы тот по-быстрому примирил коммунистов и националистов, Мао Цзе-дуна и Чан Кай-ши. Американцам казалось, что Маршалл с проблемой справится без труда и Китай упадёт им в руки как спелое яблочко, американцы думали, что проблема решится без привлечения особых сил, достаточно будет лишь авторитета Маршалла, его грозного взгляда и суровых слов. Маршалл именно так и пытался действовать, он грозил. Особых рычагов воздействия на коммунистов у него не было и он давил на Чан Кай-ши, заставляя того идти на уступки. Чан упрямился и упирался и тогда американцы прибегли к последнему, по их мнению, средству - они пригрозили, что прекратят "помощь". Тут они дали непростительную промашку, им следовало бы знать, что лишением "помощи" они могут напугать каких-нибудь поляков, но в случае с китайцами эта угроза выглядела просто смешной. Китайцы тянулись не к "помощи", а к власти и, наплевав на американские угрозы, они сцепились в гражданской войне. Когда она достигла своего пика, американцы махнули рукой, цена Китая на тот момент оказывалась слишком высокой, влезать в войну Америка не захотела. Миссия Маршалла провалилась. В январе 1947 года, за пару месяцев до английского хода (хода вроде бы пешкой, какой-то Грецией и какой-то Турцией) он вернулся в Вашингтон.
Китай можно было получить только ценой крови, Европу же можно было использовать в своих интересах, пустив в ход "помощь". Если кто ещё не понял, речь идёт о том самом Джордже Маршалле, что "План Маршалла".
Сделаем шаг назад, когда говоришь о прошлом, это нетрудно. Можно, не боясь порвать штаны, шагнуть широко, на столетие, можно коротко, маленьким шажком - на недельку, да и тут же назад. Мы с вами уже сделали, пятясь, несколько шагов, последняя остановка была в середине 40-х прошлого столетия, не будем спешить, побудем там ещё немного, потопчемся туда сюда, отшагнём ещё на десять лет.
20 января 1936 года умер Георг V.
Умер человек, воспринимавшийся тогдашним миром чуть ли не как полубог, умер человек, выигравший Первую Мировую, человек, правивший Британией на протяжении двадцати шести лет, человек, на чьё царствование пришёлся не только пик могущества, но и начало упадка Империи.
Уже в начале 30-х стало ясно, что страна должна быть реформирована. Замечу, что сомнению подвергалась не система власти, а государственное устройство. Великая Депрессия со всем доступной очевидностью показала, что традиционный "капитализм" в виде, сложившемся в первой четверти ХХ века, в гонке за будущее проигрывает. Перед английским истэблишментом встал вопрос из вопросов - какой тип государства избрать и каким образом адаптировать его к монархии. Англии следовало сделать выбор. У неё на глазах были осуществлены два проекта - немецкий и русский, теперь их принято называть "фашистский" и "социалистический", названы они так могут быть с известной долей условности, дело в том, что социалистическими были оба проекта, более того, в значительной мере социалистическим был и третий, американский проект, при помощи которого США вытащили себя за волосы из болота, но заокеанский опыт изначально отпадал в силу специфики устройства американского государства, практически невоспроизводимого в Европе. Англия колебалась.
Колебалась Англия слишком долго.
Дело было в английской элите, если общественное сознание оставалось пассивным даже и после 1933 года (в тридцатые Англия переживала не лучший период в своей истории и "простецам" было не до политических изысков), то английская "элита" (неудачное слово, но другого, к сожалению не придумано) оказалась расколотой. Левые, где были особенно сильны профсоюзы, оказались заражены пацифизмом, правые, несмотря на воинственную риторику, тоже не испытывали желания к "авантюрным действиям" ни во внутренней, ни во внешней политике. Волюнтаризм никогда и нигде не был в чести, а особенно он не пользовался успехом в Англии 30-х, когда по всем прикидкам выходило, что особо напрягаться не следует, даже при виде заклубившейся на горизонте чёрной тучи. Всё равно против армады самолётов нет защиты и сколько денег не истрать и какую систему ПВО не создай, всё равно всё пойдёт прахом (когда началась война, то выяснилось, что предвоенные оценки масштабов разрушений от бомбардировок были сильно преувеличены), уж лучше договориться миром, а пока присмотреться, принюхаться. С принюхиванием англичане затянули. Когда умер Георг V и грянул гром холостого пушечного залпа, английска "элита" будто очнулась и обнаружила, что она так и не пришла к единому мнению, она не договорилась "внутри себя", не выяснила, куда следует двигаться.
Элита оказалась расколотой не только в политическом смысле, раскол пошёл глубже, всё смешалось в королевстве англичан. Левое крыло лейбористов, возглавлявшееся видным социалистом сэром Стаффордом Криппсом (будущим послом в СССР и будущим же министром в правительстве Эттли) ратовало за создание Народного Фронта и всемерное сближение с СССР, на другой стороне политического спектра возникло течение, открыто декларировавшее сотрудничество с Германией, обосновывая это не только общими тевтонскими корнями, но и антикоммунизмом. Не так между двумя этими крайностями, как рядом с ними (на отшибе), появилось и такое интереснейшее явление, как "Кливденская кучка" (The Cliveden Set), группа влиятельнейших людей, куда входили не только представители "интеллектуальной элиты" и "деловых кругов", но и ряд действующих политиков, в том числе и фигуры такого масштаба как Чемберлен и Галифакс. Ядром "кучки" первоначально были члены так называемого "Мильнеровского детсада" (Milner's Kindergarten), названного так по имени лорда Мильнера, создавшего с целью отстроить заново разрушенную южноафриканскую экономику и вновь объединить людей после Бурской войны, этот, выражаясь современным языком, "мозговой центр" из входивших в администрацию Южной Африки молодых и амбициозных людей. Несколько детсадовцев, повзрослев, превратились в очень известных людей, таких, например, как лорд Лотиан, лорд Галифакс, лорд Хиченс, лорд Брэнд и Лайонел Кёртис.
Поскольку сам Мильнер был членом "Тайного Общества", созданного в 1891 году самым, пожалуй, известным не столько теоретиком, сколько практиком британского империализма Сесилем Родсом, то понятно, что и все "детсадовцы" разделяли те же империалистические взгляды и будущее Британии они видели только и только в виде Империи. Между прочим, конечной, идеальной, так сказать, целью деятельности как своей личной, так и созданного ими "Тайного Общества", Родс и Мильнер считали создание некоей всемирной федерации, центром которой должна была стать Великобритания.
В 1910 году, когда результаты работы "Мильнеровского детсада" нашли своё воплощение в виде Южно-Африканского Союза, воспитатель с детишками переместились в Лондон, где они стали называться просто и без затей - "Группа Мильнера". Постепенно группа увеличилась количественно, в неё влились ещё несколько жаждавших увеличить своё влияние влиятельных людей и среди них оказался лорд Астор, ну, а где муж, там и жена, и группа пополнилась женщиной, Нэнси Астор. Очень, между прочим, интересный персонаж - чрезвычайно богатая, властная и честолюбивая американка, переехавшая в Англию и оказавшаяся первой женщиной, избранной в английский Парламент, в качестве острослова ничуть не уступавшая Черчиллю, с которым они часто пикировались на потеху публике. Вы не ошиблись, речь о той самой леди Астор из часто цитируемого:
- Если бы я была вашей женой, Винстон, я бы подсыпала мышьяку в ваш утренний кофе.
- Если бы я был вашим мужем, мадам, я бы этот кофе выпил.
Вот ещё парочка политических анекдотов той предгрозовой эпохи - как-то леди Астор устраивала костюмированный бал и Черчилль, случайно столкнувшийся с ней "в кулуарах", спросил:
- Что бы вы посоветовали мне надеть, леди Астор?
- Придите на бал трезвым, премьер-министр.
Языкатой Нэнси, ни во что не ставившей "условности общества", как-то попеняли на то, что она публично радуется смерти кого-то из политических врагов, на что она, фыркнув, отвтетила:
- Я родом из Вирджинии, а мы там, когда стреляем, делаем это с намерением убить.
Ну и напоследок - когда её сын от первого брака был арестован за гомосексуализм (да-да, в тогдашней либеральнейшей и добрейшей Англии за "это" не только арестовывали, но даже и сажали) то Бернард Шоу в качестве лекарства от семейных неприятностей предложил леди Астор присоединиться к нему, отправлявшемуся с визитом в СССР. Она согласилась и на аудиенции, данной товарищем Сталиным заезжим знаменитостям, перебивая великого драматурга, спросила: "Зачем вы убили столько людей, господин Сталин?" Ответа Иосифа Виссарионовича история до нас не донесла. А жаль, товарищ Сталин тоже любил пошутить.
Название своё "кучка" получила по имени принадлежавшего лорду и леди Асторам поместья Кливден, расположенного на берегу Темзы близ Марлоу. Кливден стал штаб-квартирой людей, которые в отличие от Черчилля, чуть позже провозгласившего, что если Гитлер вторгнется в ад, то он тут же даст наилучшие рекоменданции дьяволу, демонстрировали не только на словах, но и на деле, что в своём стремлении остановить "распространение коммунизма" они готовы на союз с Гитлером. Созданием "могучей кучки" Англия начала очень тонкую политическую игру, закончившуюся Второй Мировой Войной.
Не только тогдашним немцам, позволившим втянуть себя в эту игру, но и нашим современникам, придающим чересчур большое значение такой чепухе как текущая политическая риторика, не мешает знать, что в реальной политике всячески выпячиваемые напоказ партийные разногласия значат очень, очень мало. Это видно хотя бы из того, что ближайшей подругой привечавшей английских "германофилов" леди Астор и её единомышленницей в вопросе женского равноправия была коммунистка Эллен Вилкинсон, по прозвищу "Красная Эллен". Уже после войны Вилкинсон, так же как и Крисп, получила министерский пост в английском правительстве и занималась реформированием английской системы образования.
Но вернёмся к нашим овечкам. 1936 год это, пожалуй, самый важный год из рассматриваемых нами. Это год борьбы за власть, а от того, кто в этой борьбе выигрывал, зависело куда пойдёт Англия, какую она выберет дорожку. Как там говорится-приговаривается? "Король умер, да здравствует Король"? Всё в мире смертно, вечна только Власть. Свято место пусто не бывает и освобождённое Георгом V тёплое местечко на троне было тут же занято его старшим сыном. На протяжении почти одиннадцати месяцев долгого 36-го года Королём Великобритании, Ирландии, Британских Заморских Доминионов и Императором Индии был Эдвард VIII.
Почему одиннадцать месяцев? Почему так недолго? Ответить на это легко. Дело в том, что и на королей бывает управа. И на старуху бывает проруха. Проруху короля Эдварда звали Уоллис Симпсон.
Сегодня принято считать (да-да, мы всё так же ходим и ходим по кругу и считаем именно так, как считать принято), что если в истории и существует человек, которому не удалось "реализовать себя", то это именно он, король английский Эдвард VIII. Давайте присмотримся к нему, попробуем разглядеть его скрытые достоинства, взглянем на него чуть пристальнее, чем то дозволяют приличия, думаю, что он нам это простит, при жизни он не только не бежал внимания толпы, но наоборот, купался в нём.
В детстве старший сын Георга V, чьё полное имя звучало как Эдвард Альберт Кристиан Джордж Эндрю Патрик Дэвид, ничем особенным не выделялся, разве что пригожим внешним видом, что вполне соответствовало принятому по отношению к наследнику именованию "Prince Charming". Повзрослев, он вполне стал отдавать себе отчёт в том, что он именно charming и именно в этом качестве он сам себе очень нравился. Он уделял слишком большое внимание своему внешнему виду, слишком следил за модой и не только следил, но и был в этой области "законодателем". Иногда любовь к fancy clothing заводила его чуть дальше, чем следовало и пару раз он даже вызывал своим экстравагантным видом неудовольствие своего монаршего отца. В двадцатые годы двадцатого столетия, будучи двадцати с чем-то лет от роду, принц превратился в то, что сегодня называют celebrity. Не знаю, можно ли этим гордиться, но принц, будучи принцем, а отнюдь не принцессой, был самым часто фотографируемым человеком тогдашнего мира. Будь он женщиной, принц был бы не только аналогией, но и в определённом смысле предтечей принцессы Дайаны.
Он сделался (во многом по собственному желанию) лицом британской монархии, по каким-то причинам решившей предстать перед миром "монархией с человеческим лицом". Принц Эдвард, подозреваю, что к большому облегчению остальных членов правящего дома, взвалил на себя "представительские функции" - он стремительно перемещался по миру, невидимыми стежками сшивая воедино отдельные части государства. "Он мог танцевать до четырёх утра, тут же сесть на поезд или самолёт, прибыть куда-то до завтрака, устроить смотр войскам, пожать пару тысяч рук, сыграть два раунда в гольф, поприсутствовать на официальном ланче, переодеться и вновь начать танцевать до четырёх утра следующего дня." Незаметно для себя он превратился в коммивояжёра, продающего миру товар под названием "Британская Империя". Метаморфоза в какой-то мере загадочная, если учесть, что в возрасте 18 лет, будучи отправлен в Европу, он записал в своём дневнике - "какой позорнейшей тратой времени, денег и энергии являются эти государственные визиты."
Но принц любил не только танцевать и разглядывать обложки журналов с собственным изображением, как никак он был мужчиной, а мужчинам свойственно любить женщин, ну и Эдварду пришлось их любить тоже. В любви к женщинам нет и никогда не было ничего плохого, даже и наоборот, дело было только в том, что чем дальше, тем больше стало выясняться, что принцу нравятся не женщины вообще, а женщины вполне определённого склада, причём склада отнюдь не в одном только смысле этого слова. Эдвардовы чаровницы были все, как одна, замужними женщинами, то-есть обладали тем, что называется "опытом", что тоже не всегда плохо. Кроме опыта, однако, избранниц наследника престола объединяло и кое-что ещё. У них у всех напрочь отсутствовало то, что даже при беглом взгляде позволяет безошибочно отличить женщину от мужчины. Ну да, именно оно, то, что на тогдашнем языке жеманно называлось "формами". Заинтересованный глаз не мог не обратить внимания, а пытливый ум не мог не задуматься над тем казусом, что любовницы принца кроме зрелости обладали ещё и неказистыми мальчишескими фигурами, что нравится далеко не всем мужчинам, а только некоторым.
По понятным причинам возможностей любить тех женщин, какие ему нравились, у принца Уэльского было хоть отбавляй, но среди особ, приближенных особо, выделялись ("выделялись" тут слово немножко неуместное, выделяться им было как раз нечем) три:
Винифред Дадли Ворд, дочка "короля кружев" из Ноттингемшира, чья дальняя родственница по имени Джейн Биркин через тридцать лет после описываемых событий снялась в очень хорошем фильме под названием "Искатели приключений". Миссис Ворд, предпочитавшая, чтобы друзья звали её просто Фредой, была сперва вполне официальной любовницей, а затем "сердечным другом" принца на протяжении почти семнадцати лет.
Милдред Харрис, которая в момент вхождения в "ближний круг" наследника, была замужем уже в третий раз и чьим первым мужем был небезызвестный комик Чарли Чаплин, женившийся на крошке Милдред когда той было целых шестнадцать лет.
И, наконец, леди Фёрнесс, урождённая Тельма Морган. Это та самая Тельма, у которой была крошечная очаровашка племянница по имени Глория Вандербильт, чья мама, тоже Глория, была не дочкой, но женой товарища Вандербильта, а по совместительству сестрой-близняшкой нашей вновь испечённой леди, успешно помогавшей "Вандербильдихе" проматывать доставшееся той кровью и потом наследство после того как сам Вандербильт умер, упившись водкой в самом что ни на есть буквальном смысле.
Тельма интересна нам вот почему, как-то вышло так, что двойняшка любившей жить не только "непременно хорошо", но и непременно весело Вандербильдихи познакомила своего принца (женское тщеславие страшная штука!) с приятельницей, которая тоже была не дура повеселиться. Имя приятельницы особой изысканностью не отличалось - некая Уоллис Симпсон, подумаешь, эка невидаль, наверное поэтому она и была представлена "принцу Шармингу", леди Фёрнесс не усматривала в ней конкурентки.
Миссис Симпсон и в самом деле особого впечатления на принца не произвела, и не иначе как по этой причине весёлая Тельма не препятствовала и их дальнейшим встречам. Её самомнение простиралось так далеко, что когда в 1934 году ей пришлось по делам отправиться в Нью-Йорк, она не нашла ничего лучшего, как поручить принца попечению невзрачной и с точки зрения леди нищей Уоллис. Когда через пару месяцев леди Фёрнесс вернулась в Лондон и попыталась дозвонитья до милого Эдварда, ей по телефону было сухо сказано, что принц, ещё давеча такой галантный и обходительный, не желает её отныне не только видеть, но даже и разговаривать с ней по телефону. "O-o-ops..."
Кем же была женщина, показавшаяся принцу Уэльскому столь неотразимой?
Смотреть на неё без слёз невозможно, трудно поверить, что Уоллис Симпсон прожила ту жизнь, которую она прожила.
Читая о ней, будто листаешь страницы увлекательнейшего авантюрного романа, даже не верится, что такое бывает. А ведь было, было. И среди прочего, кроме приключений и похождений, кроме взлётов и падений в жизни миссис Симпсон было ещё и какое-то невообразимое количество мужчин. Вот фрагментарная компиляция её многочисленнейших биографий, очень краткий пересказ её жизни до того момента, как она была представлена будущему королю Эдварду VIII:
Удивительно, но, хотя к Уоллис Симпсон было приковано внимание не только интернационального "общества", но и нескольких государств, которые, в отличие от нас, имеют несколько большие возможности по удовлетворению своего любопытства, неизвестна даже точная дата её рождения. Согласно "источникам" Уоллис появилась на свет то ли в 1895, то ли в 1896 году в Пенсильвании, отцом её был некий Тикл Уоллис Ворфилд, а маму звали Элис Монтаг. Девочке не исполнилось ещё и года, когда её отец умер от туберкулёза и мать, прихватив дочурку, переехала в Балтимор, где они жили весьма скромно, в основном благодаря вспомоществованию богатенького дяди девочки, Соломона Ворфилда. Он же, когда подошёл срок, заплатил за очень дорогую частную школу для племянницы.
В школе она преуспевала, продемонстрировав неожиданное для человека в её положении честолюбие и недюжинную волю. В возрасте девятнадцати лет она решила выпорхнуть из гнезда и взмыть, первый опыт был не очень удачным, взмыла она невысоко. Её первым избранником оказался военный пилот, служащий военно-морского флота США, Эрл Спенсер. Очень быстро выяснилось, что пилот любит не только полетать, но и выпить. Причём он не просто "выпивал", а, как выражаются в России - "бухал". Бухал по-чёрному. Бухал, даже поднимаясь в воздух, что однажды привело к тому, что его самолёт рухнул в море, откуда протрезвевшего лётчика выловили без единой царапины. Молодая супруга от жизни ожидала вовсе не подобного лихачества и они разъехались. Потом съехались. Потом опять разъехались. Во время одного из разъездов Уоллис оказалась в столице, Вашингтоне, где её подцепил аргентинский дипломат, Фелипе Эспил. Он был тем, что позже стали называть "плейбоем", причём плейбоем идейным. Во время их недолгого романа Уоллис, попав в тесный интернациональный мирок "посольских", пообтёрлась и, будучи от природы особой хваткой, обучилась кое-каким манерам. Фелипе же искал богатую американскую жену и когда оказалось, что Уоллис хоть и чужая жена и держится с апломбом, но денег у неё нет, он сделал ей ручкой, оставив бедняжку с разбитым сердцем. Она потом вспоминала своего latin lover всю жизнь. Но тут подвернулась возможность развеяться - её овдовевшая кузина, Коринна, решила после траура забыться, отправившись в Париж и предложила Уоллис присоединиться к ней. Всё тот же добрый дядюшка Соломон, хоть Парижа и не одобрял, но снабдил Уоллис кое какими деньжатами и кузины поехали к французам целоваться французским поцелуем.
Париж, даже и довоенный, был городом недешёвым и деньги закончились очень быстро. Уоллис села на мель и закручинилась. Решив, что печалиться лучше дома, она поплыла обратно и как только добралась до Америки, так тут же всем если и не печалям, то уж скуке точно, пришёл конец - откуда ни возьмись, объявился муженёк. Где-то далеко-далеко, в штабе американских военно-морских сил кто-то решил, что раз наш пилот пьёт как моряк, то пусть уж он и будет моряком и лётчика Спенсера назначили командиром канонерки под великолепным названием "Пампанья". Канонерка курсировала в треугольничке между Макао, Кантоном и Гонконгом, постреливая время от времени в белый свет, как в копеечку и обозначая таким образом "присутствие" Соединённых Штатов в этом районе мира, а также "защищала интересы американских граждан в Китае", что бы под этим ни имелось в виду.
Бравому капитану "Пампаньи" китаянки и филиппинки надоели очень быстро и как-то раз он, протрезвев, вспомнил, что у него вообще-то есть жена. Написал туда, отправил телеграмму сюда и выяснил, что жена - в Париже. Ну и тут же настрочил ей то, что непременно в таких случаях строчат - "помню, люблю, жду, жить без тебя не могу, за всё прости, последнюю бутылку вот только что выбросил в иллюминатор, больше никогда ни капли, ни-ни, мамой клянусь!" Письмо нашло Уоллис уже в Америке. Что было ей делать? Продолжать скучать? Да вы чего?! Она махнула рукой и решила ехать в Китай. Денег на проезд у неё не было, но когда капитан Спенсер узнал, что дело за такой малостью, он тут же отбил морзянкой слёзную жалобу по инстанциям и правительство отправило миссис Спенсер в Китай бесплатно, на борту военного судна, в обществе весёлых, покрытых всякими забавными татуировками матросиков.
По приезде выяснилось, что капитан, написав сущую правду о том, что любит и ждёт, соврал в том, что касалось выпивки. Он не только не перестал газовать, но ещё и ускорился, хотя ускоряться, казалось бы, было уже и некуда. Она решила развестись и, выяснив, что самое дешёвое для развода место в Китае это Шанхай, отправилась туда. Развестись в Шанхае она не развелась, но зато из Шанхая её за каким-то чёртом понесло в Пекин. В Пекине ей понравилось до чрезвычайности. В дальнейшем, как только она начинала рассказывать об этом периоде своей жизни, у неё загорались глаза. "Вы только представьте себе место, где на одну женщину приходится десяток мужчин!" В Пекине она нашла друзей, американскую пару, у тех были деньги, был дом и был автомобиль и она прожила у них целый год. Хотя собственного автомобиля у неё не было, но зато у неё было кое-что получше - собственный рикша. В конце концов она решила, что для развода лучшего места, чем США нет и поехала домой.
Обогнув Земной Шар, она вернулась в Балтимор с другой стороны и снова села на шею дядюшке. Однако сидеть там было хоть и удобно, но после всех её приключений занятие это показалось ей пресным и Уоллис опять решила развлечь себя разводом, поехав с этой целью уже в Нью-Йорк. Там она остановилась у подруги и в первый же вечер за ужином познакомилась с приглашённой к подруге парой - мистером и миссис Эрнст Симпсон. Подруга сообщила ей, что он очень, очень хороший человек, но с одним недостатком - очень уж он скучен. Скучный мистер Симпсон имел маму американку, папу англичанина, был выпускником Гарварда, а в Нью-Йорке он возглавлял отделение фирмы своего отца, занимавшегося скучными морскими перевозками. Познакомившись с Симпсонами и тут же об этом знакомстве забыв, Уоллис вновь отправилась в Париж, теперь уже с тётушкой, решившей тряхнуть стариной. В Париже, случайно развернув газету International Gerald Tribune, она узнала о смерти дядюшки Сола. После дюдюшки оставалось миллионное наследство и весь Балтимор считал, что все эти деньжищи достанутся Уоллис. Так же посчитала и она, тут же спринтерски рванув через океан. Однако по прибытии её ждало разочарование - дядюшка, человек старой закалки, при жизни был категорически против её развода и очевидно по этой причине оставил ей денег чуть, так, чтобы совсем уж её не обижать, а остальное завещал на всякие благотворительные нужды родного Балтимора. Тут уж Уоллис не выдержала и, не иначе как назло дядюшке, довела дело с разводом до конца. Было это в 1927 году.
Она вновь, в который уже раз, оказалась на распутье. И было похоже, что жизнь, до сих пор бросавшая ей спасательный круг, в этот раз о ней забыла. И тогда Уоллис бросила себе спасательный круг сама. Она вспомнила о мистере Симпсоне.
А дальше всё как по писанному - Симпсон как по заказу оказался вдруг разведённым, он будто ждал возможности осчастливить браком нашу Уоллис, они отправились в Лондон, там было серо и тоскливо, там было гетто под названием "американское землячество", из развлечений была только "тусовка" из таких же как миссис Симпсон "американских жён", было совершенно неизбежное и выглядевшее естественнейшим знакомство с Тельмой Морган, ну, а там и наследник престола подоспел. "Выноси готовенького!"
Такова красиво расписанная ширма. Однако то, что она призвана скрыть, было далеко не так красиво, хотя и куда более авантюрно, так авантюрно, как не бывает даже и в кино.
В тридцатые годы двадцатого столетия жившим в Англии англичанам стала вдруг очевидной истина - государство должно быть реформировано. Англия владела большим куском тогдашнего мира, но вовсе не всем миром целиком и тот мир, что находился вне зоны английского влияния, изменился. Чтобы ответить на вызов, соответствовать ему, противостоять ему Англии следовало измениться тоже. Если мир становится сильнее, должны стать сильнее и мы, не так ли? А мир тогда да, стал силён. Силён, как никогда до того.
Выражаясь жаргонным словечком из сегодняшнего арго, Англия должна была быть "переформатирована". Георг V умер как нельзя более кстати, провидение предоставило англичанам возможность похоронить вместе с ним не больше и не меньше как эпоху. Похоронить себя вчерашних с тем, чтобы явить миру себя сегодняшних, "Англия умерла, да здравствует Англия!". Перестройка, ускорение и гласность были придуманы вовсе не в 80-е годы прошлого столетия, вопрос для Англии был совсем не в том, следует ли перестраиваться, вопрос звучал так - "если уж нам суждено перестраиваться, то перестраиваться во что?" Чтобы ответить на этот вопрос нужен был архитектор, нужен был автор "проекта". Ну, а после согласований и уточнений дело было за прорабом перестройки. За строителем.
Чтобы проводить реформы, нужен, понятное дело, реформатор. И в этом смысле всё, вроде бы, складывалось наилучшим образом - вместо умершего Георга, бывшего во всех смыслах традиционалистом, пришёл его сын, не только не скрывавший желания ломать, но и видевший себя вошедшим в историю если не как Edward the Reformer (это было чуть-чуть чересчур, Англия, даже и реформируемая, продолжала оставаться всё той же приверженной традициям Англией), то уж совершенно точно как Edward the Innovator. Льстецы называли его именно так.
Лучшей кандидатуры было не найти, Эдвард VIII был не просто королём, он был королём "против", королём "anti-". "Anti-establishment" и "anti-officialdom". Он был за "неформальность" и против "формальностей", его корёжило от "официальщины", ему хотелесь "встреч без галстуков". Он был anti-League (что означало отрицание роли Лиги Наций) и он был anti-war, что позднее нашло своё выражение в знаменитом "make love, not war". Одним словом, он был прекраснодушным идиотом.
Вот первое, что сделал король Эдвард VIII - он отдал приказ перевести часы в загородном доме английских монархов, в Сэндрингхэме. Сэндрингхэм был куплен в 1862 году королевой Викторией по просьбе принца Уэльского, будущего Эдварда VII, дедушки нашего Инноватора. Эдвард VII как-то велел перевести стрелки настенных часов в Сэндрингхэме на полчаса вперёд, причины этой экстравагантности называются разные, дело не в них, не в причинах, дело в том, как это воспринималось миром, а мир видел в этом отнюдь не "придурь", а желание Англии продемонстрировать своё место в этом самом мире, этим жестом Англия как бы показывала, что она повелевает даже и временем.
Переводу часов немедленно был придан вполне очевидный смысл. Эдвард VIII желал показать стране, что он рвёт с наследием отца и деда. Трудно было придумать что-нибудь более символическое. Английские короли, жившие на полчаса впереди всего остального человечества, возвращались в "лоно цивилизации", возвращались из будущего в настоящее. В настоящем же была политика, и, хотя монарх в Англии традиционно воздерживался от выражения своих политических пристрастий, Эдвард VIII ломал традиции и тут - он не упускал случая подчеркнуть своё в высшей степени неодобрительное отношение к левым идеям и левым политикам. И не только английским. Не забудем, что речь идёт о 1936 годе, когда в Европе много чего случилось, и в ответ на декларируемый Англией на самом высоком (выше не бывает!) уровне пацифизм немцы оккупировали Рейнскую область. Борясь с Лигой Наций Эдвард VIII отверг совет своих советников (тех, что он оставил на службе) ввести санкции против Италии, вторгнувшейся в Эфиопию и отказался поддержать усилия Лиги Наций по укороту "агрессора".
Эдвард VIII был не только против "официальщины", но он был ещё и против того, что "официальщина" олицетворяла, он был "anti-State", то-есть "антигосударственником", он был против какого-то бы то ни было "вмешательства государства в жизнь граждан". Он был за "всё хорошее" вообще, и за "частную инициативу" в частности. Он публично заявил, что его всегдашней мечтой было стать "a King in a modern way".
Заявления следовало подкреплять делами и король, видевший себя "современным королём", резко сократил зарплату персоналу, занятому непосредственным обслуживанием многочисленной королевской семьи. Шаг не только в высшей степени недальновидный, но и попросту глупый. Не менее сурово он обошёлся и со штатом королевских советников, немедленно убрав тех из них, кто казался ему слишком "замшелым" или "махровым". Зачем королю чужая голова, если есть своя? Да ещё такая умная? Был сломан весь распорядок того, что принято называть "системой по принятию решений", не в последнюю очередь потому, что молодой король всегда и всюду опаздывал. Государственные документы, пересылавшиеся ему, сперва королём читались, потом стали возращаться с запозданием (иногда до нескольких недель!), потом некоторые бумаги стали возвращаться в министерства непрочитанными. "Скучно, господа..."
Зато королю было нескучно вновь и вновь показывать окружающим свою "современность". Он посещал государственные учреждения пешком (это было неслыханно), он сам нёс свой зонтик (нация выпучила глаза) и, как будто этого было недостаточно, он появлялся на людях в КОТЕЛКЕ. Англичане, потеряв дар речи, щипали сами себя, желая проснуться. В марте 1936 года Эдвард VIII обратился к народу с посланием, транислировавшемся по радио. Слушателей было два миллиона человек, что было тогдашним рекордом. Король сообщил англичанам, что он, даже став королём, остался тем не менее всё тем же Принцем Уэльсским, которого они знают и любят.
Слова любви срывались с его языка легко, он любил и ему казалось, что и все вокруг любят, любят его и любят ту, кого любит он. Однако король, "распахнувший окно в монархию с тем, чтобы дать доступ свежему воздуху", ошибался. Далеко не все в Англии любили его избранницу. Причина была в том, что народ, и, как следствие, так называемое "общественное мнение" даже не подозревали о существовании миссис Симпсон.
Уоллис Симпсон из любовницы принца превратилась в любовницу короля, полный титул которого звучал в высшей степени впечатляюще - Liege Lord Edward the Eighth, by the Grace of God, King of the United Kinglom of Great Britain and Ireland, and of the British Dominions Beyond the Seas, Defender of the Faith, Emperor of India. Она стала любовницей человека, возглавившего Империю Над Которой Никогда Не Заходит Солнце. У мужчины, чьей женщиной она была, в подданных ходило 486 миллионов человек. Но при этом, о, какая досада, их отношения не были надлежащим обазом оформлены. В глазах мира Эдвард VIII был холостяком, и легко представить себе недоумение, возникшее при виде короля, во время церемоний по передаче власти появившегося в окне дворца Сент-Джеймс в обществе некоей особы. "Кто эта женщина?!"
То, чего не знал народ, очень хорошо знали те, кому знать надлежит. Немедленно по смерти короля Георга V началась схватка за власть, "схватка бульдогов под ковром". Сцепились не "партия короля" и "партия кардинала", как может показаться на первый взгляд, сцепились совсем другие силы.
На стороне Эдварда выступали большей частью люди несерьёзные, его ближний круг, так называемый inner circle, но за несерьёзными людьми в тени прятались люди серьёзные очень даже. В происходящем они увидели возможность создания "третьей силы", на первых порах, в противовес "правым" и "левым", можно было создать "партию короля", а там - посмотрим, король, тем более такой оторванный от реальности фантазёр, каким был Эдвард VIII, не вечен, но вот созданная на волне шумихи партия могла начать жить. Недалёкий реформатор Эдвард с его не реформами, но "реформаторством", с его "монархией с человеческим лицом" и прочими либеральными благоглупостями использовался в качестве прикрытия. Сильненькие и умненькие расшатывали Эдвардом, как рычагом, существовавшую государственность, другие же выжидали. На поверхности, в среде политиков, "сильных и умных" представляли Бивербрук и Черчилль. За теми же, кто выжидал, (а их представляло правительство и возглавлявший его премьер-министр Болдуин) стояла сплотившаяся королевская семья. До поры дело выглядело так, что Эдварда и его потакателей ждёт триумф. Другая сторона выглядела растерянной и нерешительной. Этой кажущейся нерешительности была причина.
Дело было в том, что и сам Эдвард был вынужден ждать. Он опрометчиво согласился с годичным трауром по случаю смерти отца, Георга V, и по причине траура коронация была назначена на май 1937 года, эта опрометчивость в какой-то момент показалась ему самому очень удачной, так как Уоллис Симпсон затеяла развод (напомню, что муж её оставался жив и здоров и она всё это время продолжала оставаться миссис Эрнст Симпсон), свободу она должна была обрести в апреле 1937 года и расчёт Эдварда и его сторонников был на то, что, когда в мае он коронуется, сам чёрт ему будет не брат и он сможет делать всё, что ему заблагорассудится, да вот хотя бы и жениться на ком будет угодно Его Королевскому Величеству.
Ну, а пока он старался как можно больше времени отдавать не так государственным делам, как государственным "мероприятиям", а летом так и вообще отчалил от туманных английских берегов на борту королевской яхты "Налин" и отправился путешествовать в восточное Средиземноморье в обществе, понятно, своей возлюбленной, о каковой скандальной пикантности "общественность" не подозревала. Вплоть до поздней осени 1936 года тогдашние английские mass media, то-есть газеты, во всём, что касалось личной жизни короля, будто воды в рот набрали. Поскольку никому не приходило в голову, что глава государства попросту тянет время и прячется, то в его поездке усматривали некие тайные замыслы, связанные с "интересами" Англии в "мягком подбрюшье Европы" и вся тамошняя лимитрофная мелкота взволновалась чрезвычайно.
На континенте, в отличие от чопорной Англии, в смысле нравов всегда было посвободнее и никто ничего такого уж особенного в присутствии на борту яхты чужой жены не видел. "Эка невидаль." Да и вообще король он ведь на то и король, чтобы развлекаться по-всякому, по этой причине Эдварда с его милой всюду встречали толпы простого и не очень народа, оченно за него и за неё радовавшегося и приветствовавшего чету радостными кликами вроде "да здравствует любовь!" Не избалованные подобным вниманием дома, король английский Эдвард и Уоллис в этой атмосфере праздника прямо-таки купались.
В Англии об этом непотребстве никто опять же даже не подозревал. В оплоте либерализма и всех и всяческих свобод имя миссис Симпсон не упоминалось, а фотографии Эдварда VIII, попадавшие на первые полосы газет, тщательно отбирались, ретушировались и нежелательное лицо с них старательно выстригалось редакторскими ножницами. Англичане же, находившиеся по делам в Европе и в Америке и читавшие тамошнюю прессу и разглядывавшие публиковавшиеся в ней скандальные фотографии были шокированы до глубины души.
За несколько месяцев до этого жившие в старой доброй Англии англичане уже скривились при виде короля в котелке, что бы они сказали, увидев, что он, представляя Империю, присутствует на официальном мероприятии за границей С НЕПОКРЫТОЙ ГОЛОВОЙ? Господи помилуй, даже и представить себе страшно! Но нельзя было даже и вообразить реакцию великобританской публики на фотографии короля в рубашке с короткими рукавами. Боже! Это было за гранью добра и зла, это было попросту непредставимо! Дело было только в том, что король наш Эдвард в своём глумлении над традициями заходил куда дальше. Он появлялся в обществе миссис Симпсон на людях в шортах. В ШОРТАХ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, В ШОРТАХ! С ГОЛЫМ ТОРСОМ И С ГОЛЫМИ НОГАМИ! Мало? Нате вам ещё и кушайте с аппетитом - полуголый Король Великобритании и Император Индии, демонстрируя свои физические кондиции, вставал на голову и болтал в воздухе босыми ногами, а гогочущие европейские и американские корреспонденты снимали его во всех и всяческих ракурсах и потом эти фотографии украшали собою обложки бульварных журналов. Вся эта красота тянулась до осени, когда истэблишмент решил, что момент настал. "Харэ!" Английская "элита" перешла в контрнаступление.
До того, как Эдвард стал королём, никого в Англии (не широкой публики, как обычно пребывавшей в блаженном неведении, а того, кого надо КОГО) нимало не заботили увлечения наследника. Все полагали, что всё будет как всегда, как, скажем, в царствование дедушки будущего Эдварда VIII, короля Эдварда VII, приглашавшего своих замужних любовниц во дворец с ночёвкой, где они оставались в качестве "гостий" королевы Александры. И всем было хорошо. Было хорошо королю, было хорошо любовницам и мужьям любовниц тоже было неплохо. Думаю, что некую приятность из происходящего излекала и королева Александра. До поры многие даже и при дворе не знали о существовании миссис Симпсон, а те, что знали, не придавали этому никакого значения, "у каждого свои недостатки". Всё вылезло наружу только в 1936 году и вылезло в масштабах, не переплюнутых и по сегодняшний день.
Англия "перестроечная" столкнулась с Англией "совковой", жажда "реформ" с желанием этим самым "реформам" противостоять. На поверхности было видно, что столкнулись король и премьер-министр. Дело было только в том, что за королём стояла "прогрессивная общественность", а за премьер-министром - монархия. Всё королевское семейство было против Эдварда.
Происходящее превратилось в национальный кризис, когда премьер-министр Стэнли Болдуин (что значило - Букингэмский дворец) выступая в Палате Общин, сделал достоянием общества намерение короля жениться на миссис Симпсон. Напомню, что планом Эдварда VIII являлось следующее - дождаться коронации, назначенной на май 1937 года и после этого делать то, что ему заблагорассудится, а благорассудилась ему тощенькая Уоллис. Нанося ответный удар, противники Эдварда сделали упор на личность миссис Симпсон.
Одним из именований титула английских королей было - Defender of the Faith, что значило "Защитник Веры". Защитничек, однако, будучи главой церкви, изъявил желание жениться на дважды разведённой женщине. Проблема была ещё и в том, что официальная причина первого развода миссис Симсон, развода с весёлым лётчиком, на скучном судебном языке звучала как "эмоциональная несовместимость", что английским судом не могло быть рассмотрено в качестве повода, достаточного для развода и, ссылаясь на неё, она никогда не получила бы развод в Англии, поэтому с английской точки зрения её американский развод в определённом смысле был незаконен, в силу чего незаконным получался и её повторный брак. А ведь теперь ей предстоял брак третий. Королевский!
Мать короля Эдварда, вдовствующая королева, достаточно громко для того, чтобы быть услышанной, высказалась в том смысле, что, мол, её будущая невестка и будущая королева Англии имеет влияние на короля в силу присущего ему некоего пикантного расстройства организма, которое Королева Мать назвала "сексуальной дисфункцией", с каковой дисфункцией многоопытная Уоллис смогла справиться благодаря знаниям, почёрпнутым ею в китайском борделе. Каково? Королева, живущая во Дворце Из Марципанов и носящая Хрустальные Башмачки, знает, оказывается, что на свете есть такая штука, как "бордель". Да ещё и "китайский"!
Когда короли произносят что-то вслух, то к их словам принято прислушиваться. Королям обычно не свойственно забывать, что они короли, они помнят, что слово - серебро, что королевское слово - полновесно. Поэтому, прежде чем это слово произнести, король семь раз подумает, а потом один раз отмерит. Королевский двор это вам не двор обычный с его дворовой жизнью и королевская семья, прежде чем королева Мэри заговорила о китайском борделе, кое-какие шаги предприняла. Да это и понятно, если наследник трона, который, что немаловажно, приходится нам родным сыном, всерьёз кем-то увлёкся, причём всерьёз настолько, что провёл свою избранницу во дворец контрабандно, тайком, а потом с таким видом, будто ничего особенного не происходит, подвёл свою "галантерейщицу Бонасье", подав ей руку кренедельком, к маме и сказал: "Позволь представить тебе моего ОЧЕНЬ (тут он многозначительно поднял брови) хорошего друга." Уоллис потупила глазки, сделала книксен (она, между прочим, до того, как пойти во дворец, долго тренировалась, приседая перед зеркалом), ей высочайше покивали, королева мама сделала вид, что ничего не понимает, вежливо поулыбалась, но не только о миссис Симпсон не забыла, но наоборот, загорелась желанием её "разъяснить".
Если государство захочет что-то узнать, то оно узнает всё-всё и узнает непременно, у него для этого есть не газеты и не телевизор, и даже не частный, прости Господи, сыщик, у государства есть такой микроскоп, который называется "спецслужбы" и государству достаточно к окуляру лишь глаз поднести и, наводя на резкость, повертеть колёсико. А там - гляди не хочу, только локтем перепихивайся, "дай, дай и мне посмотреть", ну и вот английское государство, которое, как всем известно, "государство это Я", взглянуло для начала на миссис Симпсон в лорнетку. Высокомерненько этак. "Это что ещё за чудо такое? В перьях?"
Сотрудникам Особого Отдела лондонской полиции было дано задание приглядеться к Уоллис попристальнее и они, установив за нею слежку, тут же обнаружили, что она помимо шур-мур с шарминг-принцем имеет "близкие отношения" с неким женатым автомехаником, а также с "инженером" и продавцом фордовских автомобилей по имени Гай Маркус Трандл, охарактеризованном в отчёте как "искатель приключений". "Нуте-ка, нуте-ка..."
Возник закономерный вопрос о прошлом столь любвеобильной особы. Нам с вами разобраться с прошлым Уоллис показалось бы затруднительным, она прыгала по миру, что твоя лягушка-путешественница, "нынче здесь, завтра - там", но то мы с вами, а государство не затруднилось ни минутки, речь ведь шла об особе, волею судьбы оказавшейся приближенной к наследнику трона не какой-нибудь там смехотворной Монтенегро, а Британской Империи, а у Британской Империи Джеймсы Бонды на цифре "семь" отнюдь не заканчивались, Британская Империя тут же нажала на кнопочку устройства под названием MI6, есть такой секретный аппаратик, ну и он заработал, зажужжал. Зажжужишь тут, когда такие дела творятся.
В секретных службах работают люди очень даже серьёзные, несерьёзных там просто не бывает, и если уж они берутся за дело, то доводят его до конца, если они цепляются за кончик ниточки, то клубочку не жить.
Отчётик пошёл за отчётиком, донесение пошло за донесением, бюрократия, знаете ли. Листочек стал подшиваться к листочку, стала получаться папочка. А содержимое её оказалось столь интересным, что все просто ахнули. На свет стали выходить любопытнейшие вещи. Да вот хотя бы про публичный дом. Бывала Уоллис в борделях, бывала. Захаживала, так сказать. И именно что в китайские. Причём в очень дорогие бордели. Бывала она там, конечно же, не в качестве работницы, как то разнесла услужливая молва, а в качестве любопытствующей посетительницы. Тут тут же возник и вопрос, а откуда у бедной девушки взялись деньги на удовлетворение пусть порочного, но всего лишь любопытства? Ниточку стали тянуть дальше. А потом ещё дальше. Не одной же Уоллис быть любопытной, любопытных на свете много.
И любопытных тем более, что в гламурной биографии (что тогдашней, что современной) миссис Симпсон как-то затушёвывался тот факт, что когда она поехала в Китай, использовав в качестве предлога "воссоединение семьи", там ведь шла гражданская война, никак не способствовавшая столь понятному в других условиях желанию "попутешествовать и забыться". Забудешься тут... Когда Уоллис добралась до Пекина, то ей пришлось по выходе из вагона (в котором вместо туалета была просто круглая дырка в полу) переступать через валявшиеся тут и там трупы умерших от тифа людей, а когда ей хотелось развлечься и действительно "забыться" и она навещала какой-нибудь гонкогский публичный дом, то в окна были слышны не только выстрелы, но и вопли убиваемых людей. Гражданская война, где бы она ни происходила, это дело такое. Ну, а если "полевых командиров" зовут не Нестором Ивановичем и не Василием Ивановичем, то дело от этого становится не лучше, а, пожалуй, даже и хуже. Куда хуже.
Пойдя по следу миссис Симпсон в обратную сторону, да ещё и с лупой в руках, следопыты докопались и до того, зачем она, собственно, в Китае понадобилась, причём понадобилась до такой степени, что дорогу ей оплатили за казённый счёт. Дело было в том, что Уоллис очень удачно числилась женой военнослужащего, офицера военно-морских сил США, пилота (напомню, что речь о начале 20-х годов ХХ столетия, а тогдашние пилоты были чем-то вроде сегодняшних астронавтов), то-есть она один раз уже попадала в поле зрения государства, пока что собственного, и её уже один раз внимательно рассмотрели. А рассмотрев, запомнили. Когда в Китае началась гражданская война, то тут же, понятное дело, появились и доброжелатели, в том числе и американцы. Дело было, однако, в том, что пересылаемая по телеграфу из США в Китай информация расшифровывалась и читалась "заинтересованными лицами" и американцы старались для переправки секретных депеш использовать и другие, в том числе и менее (а скорее даже и более) традиционные методы. Как там в "Трёх мушкетёрах", помните? Золотые дублоны, зашитые в подкладку рваного плаща какого-то нищего, на поверку оказывающегося испанским грандом. То же и с нашей Уоллис.
Задолго до того, как отправиться в Китай, 9 июля 1923 года, она прошла собеседование у главы разведки тихоокеанского флота США, а перед тем, как попасть на такой уровень, она пожила некоторое время в доме у некоей подруги-художницы, у которой как нарочно, муж тоже работал в военно-морской разведке и где, пока она писала акварельные этюдики, к ней ненавязчиво присматривались. Если вы ещё не забыли, она тогда же как-то покатила в Париж со своей кузиной развлекаться. Было это через месяц после её посещения штаб-квартиры тихоокеанского флота. Практичная Уоллис и в тогдашнем путешествии сочетала приятное с полезным, по приезде в Париж она попала в распоряжение легальных американских Штирлицев, работавших под крышей американского посольства во Франции. Во время своего тогдашнего визита она успела не только пожить парижской жизнью, но и съездить в Лондон (ах!) и в Рим. Не иначе, как с целью сделать набросок с натуры в Колизее.
А вот уже только после всего этого она поплыла в Китай. А пока она плыла, её непутёвому мужу, большому любителю выпить и попалить из пушки, кроме обременительных капитанских обязанностей было вменено взвалить на свои плечи ещё и функции разведчика и стал он офицером разведки Южно-Китайского Флота. А жена его, добравшись до него и с ним воссоединившись, должна была отправиться на север, в Шанхай, хотела ли она при этом с мужем развестись или то было лишь прикрытием неважно, важно было другое, поскольку было уже известно, что Уоллис всегда (и иногда совсем некстати) не прочь повеселиться, то в опасном (опасном не то слово) путешествии на север её должна была сопровождать некая Мэри Сэдлер, очень удачно, в отличие от Уоллис, вышедшая замуж. Миссис Сэдлер была женою офицера разведки, причём офицера в чине адмирала военно-морских сил Соединённых Штатов.
Кое к каким из китайских похождений миссис Симпсон, носившей в те былинно весёлые времена имя миссис Спенсер, мы ещё вернёмся, ну, а пока немного притормозим, нам уже ясно, что была она непроста, а тут эта непростота открылась ещё и английскому правительству.
На основе собранного MI6 "материала" был составлен документ, называвшийся в недавнем прошлом "докладной запиской", в нём было "выпукло" подано всё самое важное, документик этот лёг на стол премьер-министра Болдуина, тот почитал, покачал укоризненно головой, положил документик в папочку и покатил с папочкой в Букингэмский дворец. Слово "покатил" напомнило мне, что Стэнли Болдуин, Премьер-Министр Его Величества, в быту отличался невиданной в либеральных обществах скромностью и, даже возглавляя правительство, ездил по своим министерским делам на маленьком, дешёвом автомобиле, на таком, какой ныне принято называть shitty car, чем будущего короля Эдварда VIII, обожавшего не только Уоллис Симпсон, но ещё эффектность и "позу", раздражал необыкновенно. Ну и вот, скромняга Болдуин доставил сведённые воедино данные "оперативных разработок" во дворец, там с ними ознакомилась королевская чета и, поскольку её опасения и ожидания в отношении маленькой миссис Симпсон подтвердились, то сделано было вот что - распоряжением Георга V наследник трона стал получать свой red box неполным. Для непосвящённых - red box это краткая компиляция текущей информации государственного значения, подготавливавшаяся в Министерстве Иностранных Дел и содержавшая дипломатические секреты о которых знали считанные люди в государстве. Отсюда следовало, что последний год жизни Георга V, то-есть в 1935-36 годах наследник, даже о том не подозревая, был лишён информации во всей её полноте, самые секретные секреты от него утаивали, соответственно, даже став королём, он не знал того, что знали остальные члены королевской семьи. Уже один лишь этот факт означал, что срок жизни в качестве короля ему был отмерен недолгий, он не мог бороться за власть, не обладая всей полнотой информации. Возникает вопрос, а зачем ему вообще позволили побыть королём, не допустив, правда, под благовидным предлогом, рассчитанным не так на наследника, как на другие государства, коронации?
Попробуем разобраться.
Где-то повыше я говорил, что уже в предвоенное десятилетие как королю, то-есть власти, так и английской "элите" стало ясно, что без реформирования государства не обойтись, однако все старались оттянуть начало реформ, все ждали конца эпохи, Георг V был стар, было старо его окружение, а реформы это удел молодых, этаких живчиков, мальчишек в возрасте лет пятьдесяти, таких, у кого ещё есть силы и уже есть опыт. Есть сила желать и есть умение претворять свои желания в жизнь. Но вот направление реформ было выбрано ещё тогда, ещё Георгом V, выбор сделал он. Напомню, что выбирать приходилось не только из наличного, но и из апробированного, умные люди учатся не на своих, а на чужих ошибках и стараются извлекать пользу из опытов, которые проводят над собою другие.
В межвоенный период в мире как на дрожжах росли три силы - Германия, Америка и Россия. Вся троица лезла из квашни, пузырилась и пучилась. Дрожжами была тогдашняя новинка - социализм. Детали предстоявшей Англии перестройки следовало выбирать из конкретики, из вполне определённого политического контекста. Американский опыт отпадал уже при первом и поверхностном взгляде, американское государство в национальном смысле устроено диаметрально противоположно устройству государств Старого Света, оставался опыт немецкий и опыт русский, причём опыт немецкий по очевидным причинам выглядел для англичан предпочтительнее и если бы Англия в 1935 году знала, чем всё закончится в 1945, то очень может быть, что, делая выбор, она тоже решила бы строить социализм с приставкой "национал". Проблема проблем состояла, однако, в том, что англичане исходили из данности, а данностью был не "остров", а Британская Империя, попытка же построить национал-социализм в многонационалии выглядела попросту абсурдной.
Трудности, стоявшие перед делавшей выбор Англией, были ясны не только самим англичанам, но и другим заинтересованным лицам. И тут англичане сделали один из тех ходов, которыми они так сильны, они сделали ход, который и делает англичан "англичанами" - они сумели создать у тех самых "заинтересованных лиц" иллюзию, будто в зависимости от выбора будущей модели собственного госустройства они в предстоящей войне (неиллюзорность которой была всем очевидна) будут поддерживать того, кого выберут в качестве образца. Напомню, что тогдашняя Англия это не Англия сегодняшняя, это держава номер один тогдашнего мира, и иметь ли её в качестве врага или иметь её же хотя бы в качестве доброжелательного нейтрала имело с точки зрения той же Германии значение решающее.
Государство, решив перестроиться, должно обосновать будущий проект в смысле идеологическом, проговорить его словами, оно должно убедить людей, в государстве живущих, что перестройка не только в их интересах, но что перестройка осуществляется их желанием, что это они, а вовсе не государство, жаждут перемен, а государство нехотя идёт им навстречу. "Ну, если уж вы сами решили, что дальше Так Жить Нельзя, то так уж и быть, давайте гласно ускоримся и углубимся." Любые идеи воплощены в человеке, так народу понятнее, государство, связывая некий пропагандистский набор политических штампов с определёным политиком, развязывет себе руки, ему отныне не приходится каждый раз многословно объяснять, чего оно хочет, оно просто позволяет выйти на сцену конкретному человеку и - всем всё сразу же понятно. Поднялся на трибуну академик Сахаров и усё ясно, реви от восторга, а поднялся душитель свободы Лигачёв - свисти и топай ногами. А что они там говорят - неважно, можно за шумом их вообще не слышать, важно - видеть. Политик это живое знамя, вокруг которого собираются сторонники, политик это полюс, один политик - плюс, а другой - минус. Это чрезвычайно удобно, в первую голову государству удобно, вокруг плюса тут же собираются все, кто полагает себя плюсом, а вокруг минуса все отрицалы, причём делают они это сами, сами рисуют на себе мелом крест или чёрточку, никто дураков не заставляет. А государство смотрит со стороны и думает. Подсчитывает, взвешивает. Прикидывает. Ну, а потом делает то, что государство в таких случаях и делает. Иногда оно, током попользовавшись, выключателем - щёлк! и нет больше нашего магнита, а есть застой. И слава Богу если так, а то ведь бывает, что государство стрелять начинает. В тех, кто сдуру на себе плюсик нарисовал. Или наоборот - минусик. Когда как. Но мы отвлеклись.
В английской "элите" к середине тридцатых появился полюс, знака на нём не было, государство английское ещё не решило, каким он будет, оно дальновидно оставило за собой право определить в будущем значение полюса, от решения государства зависело будет этот полюс "+" или же "-", будет ли тем, кто к полюсу подтянется, холодно, или же станет им жарко. Назывался полюс просто - "германофилия". Германофилы стали собираться в скромной хижине лорда и леди Астор под названием Кливден. Что там себе на самом деле германофилы думали - неизвестно, чужая душа - потёмки, важно было, что думали по поводу английских германолюбов в самой Германии, а там про них думали всякое хорошее, да и трудно было думать плохо про таких людей как Чемберлен и Галифакс, очень даже убедительно и в высшей степени красноречиво говоривших, что про немцев они думают хорошо. Но леди и лорды, Галифакс и Чемберлен это был ещё не тот уровень, это был английский "Центральный Комитет", а ведь в Британской Империи было ещё и "Политбюро", только называлось оно немножко не так, называлось оно "Королевская Семья" и если уж мы хотим, чтобы всё было всерьёз, если мы хотим, чтобы нам поверили, то нам следует и в Политбюро обозначить сторонников и противников реформ, а как же!
И что же должны были думать немцы, если они и так смотрели и этак, глаза протирали, глазам не верили, смотрели опять и опять, но видели при этом одно и то же - главным германофилом, "лучшим немцем" Англии был вовсе не какой-то там Освальд Мосли, а был им наследник престола Эдвард Альберт Кристиан Джордж Эндрю Патрик Дэвид, наследник, в 1936 году ставший королём, Эдвардом VIII.
Каким образом Уоллис Симпсон удалось очаровать будущего английского короля? Какие-то сексуальные перверсии там, конечно же, присутствовали, куда же нам без секса-то, секс это основа всего, основа основ. Фундамент мира. Дело только в том, что фундамент мира наследника английского престола был заложен задолго до появления в жизни шарминг-принса миссис Симпсон, он и без неё свои наклонности удовлетворял таким образом, какой ему благорассудился, к его услугам был целый гарем с любимой чужой женой леди Фёрнесс во главе.
Чем взяла Уоллис? Чем вообще берёт мужчину женщина? Понятно, что сексом, а секс связан с неким стереотипом "красавицы", существующим в нашей голове, причём у каждого в голове образ красавицы свой, родной, сугубо индивидуальный и какою видится красивая женщина будущему Эдварду VIII было известно, поэтому "подбросить" ему ("нам тут подбрасывают!") девушку его мечты труда не составляло. "Хочешь бесполую, без сисек и без жопы, тощенькую, да ещё и страшненькую? Да пожалуйста!" Чего, чего, а такого добра в каждом государстве хватает. Выбирать есть из чего. Но кроме того, было известно, что та же леди Фёрнесс, удовлетворяя утончённые прихоти принца, тем не менее иногда "доставала" его своей простотой. Он был человеком не очень умным, но даже и для него её пустоголовость была малость чересчур. Поэтому задача по "подбрасыванию" на первый взгляд усложнялась, но это только на первый взгляд, с точки зрения тех, кто Симпсоншу к принцу "подводил", проблема, напротив, упрощалась. Страшненькие девочки, как правило, гораздо умнее красивых, тем особого ума не надо, симпатяшки берут другим, тем, что им от Бога досталось, а вот страшненьким тем да, тем, хочешь не хочешь, а приходится развивать в себе и ум, и сообразительность, и реакцию, и рефлексию. Они в себе такой инстинкт развивают, такой ум оттачивают, какой бедным мужикам и не снился. "Караул!"
Найти девочку страшненькую и умненькую для "заинтересованной стороны" представлялось куда легче, чем красивую умницу, не говоря уж о глупой уродине, вот уж это да, это действительно редкость.
Уоллис же в смысле ума отличалась ещё с раннего детства, но при этом, будучи некрасивой и умной, она обладала ещё и не по женски гипертрофированным честолюбием. Она хотела быть первой, всегда и непременно первой. Первой во всём. В нарядах, значит в нарядах. В учёбе, значит в учёбе. Быть первой среди девочек? Среди самых-самых? Среди красавиц? Да запросто.
Когда ей было шестнадцать лет, добрый дядюшка Сол, оплачивавший её пребывание в американском "институте благородных девиц", посчитал, что племянница по итогам года заслуживает хорошего отдыха и отправил её в очень дорогой и, выражаясь современным дурацким слэнгом, "эксклюзивный" летний лагерь Бёрлэнд, где проводили лето дети "элиты". Что такое шестнадцать лет мы все знаем, и что такое коллективный отдых подростков мы знаем тоже, ну и понятно, что подростки во всём мире одинаковы и подростки в Бёрлэнде ничем в этом смысле не отличались от нас с вами, когда нам было по шестнадцать лет. Все девочки лагеря были влюблены в одного мальчика и мальчик этот, с точки зрения шестнадцатилетних покорительниц вселенной, вполне того заслуживал. Стройный красавчик, наследник (не трона, правда, а всего лишь "состояния"), самоуверенный баловень судьбы. Бывают такие, мы все хоть одного такого мальчика, но знаем.
Ну и вот, маленькая Уоллис, не успев приехать в лагерь, всё мгновенно увидела, поняла, оценила и громко, во всеуслышание, заявила, что "мальчик будет мой". Реакцию каждый может легко представить себе сам. Кто-то из девочек прыснул, кто-то презрительно фыркнул, кто-то только молча смерил Уоллис взлядом. "Ох, уж эти мне нищенки..." Среди девчачьей половины "лагерников" тут же началось соревнование, чуть погодя укоротившееся до ревнования, перешедшего в недоумение, а недоумение не преминуло смениться пошлой завистью. Уоллис выграла, "пацанка сказала, пацанка сделала." Как ей это удалось? Оказалось, что нет ничего легче, пока остальные девочки очаровывали лагерного принца по имени Ллойд Табб своими свежими прелестями, наивными ужимками и трогательным шестнадцатилетним кокетством, Уоллис тщательно изучала не так его самого, как мир его увлечений. Очень быстро выяснилось, что гордый Ллойд играет в школьной футбольной команде и, будучи даже немножко в этом смысле оторванным от реальности, мнит себя настоящей звездой. Уоллис времени не теряла и, пока остальные девочки крутились перед зеркалом и расправляли оборочки, обложилась спортивной периодикой, зазубрила несколько футбольных терминов, запомнила парочку имён, выспросила кое-кого из мальчиков о событиях прошедшего школьного года и подступила к первому в своей жизни принцу во всеоружии. Она нашла его слабое место, она знала когда и при каких обстоятельствах он принёс своей команде каждое очко. Через пару дней Ллойд Табб не обращал внимания ни на кого вообще, для него отныне существовала только и только Уоллис, с которой он мог с жаром, входя в тонкости, обсуждать перепетии какого-то матча, а она, закатывая глазки, отвечала ему в том смысле, что вот в такой-то игре такого-то числа прошлого года он, Ллойд Табб, выступая за свою школьную команду квотербеком, совершил пробежку, сравнимую разве что с одним из подвигов Геракла. О, это мягкое мужское сердце! Ну, а там, помимо футбола, нашлись и другие общие интересы и они, держась за ручки, вслух читали друг-другу стихи Киплинга, выучить которые было, конечно же, куда легче,чем правила игры в футбол.
Понятно, что слухи о столь способной девочке не могли не дойти до ушей родителей детей, с которыми Уоллис училась и отдыхала, а родители там были всякие, в том числе и такие, что состояли на государственной службе. Никакое, даже и самое богатое и могущественное государство не может позволить себе разбрасываться талантами, тем более такими своеобразными. Так что вопрос о кандидатуре "не стоял", кандидатура сама просто напрашивалась и, когда понадобилось подвести к наследнику повзрослевшую, поумневшую (хотя казалось бы куда уж дальше), утратившую множество иллюзий и взамен обретшую в авантюрных похождениях незаменимый специфический опыт Уоллис, то проблема превратилась в чисто техническую. Когда же принца и Уоллис свели, то потребовалось результат закрепить, потребовалось найти общий интерес, животрепещущую для принца тему, что-то глубоко его трогающее, что-то вроде футбола, при том, что футболом он, как назло, не интересовался вовсе.
И тема такая нашлась. Принц Уэльский и Уоллис взахлёб говорили и говорили, у них было, о чём поговорить, причём поговорить с горящими глазами, у них кроме физической была и ещё одна страсть, они рассказывали друг другу о фашизме.
Насколько искренна в своём увлечении (в смысле мировоззрения) была Уоллис Симсон, сказать трудно, но вот то, что с первоисточниками она была знакома очень хорошо, сомнению не подлежит. Недаром принцу было с нею так интересно. Дело в том, что Уоллис знала о фашизме не понаслышке, сведения её были из первых рук. Вы помните местечко из её бульварной биографии, где рассказывается о романе Уоллис с аргентинским дипломатом? "Don't cry for me, Argentina..." Так вот, плакала ли Уоллис по своему ветреному Фелипе или нет, подозреваю, что плакала, она ему даже физиономию на прощанье расцарапала, но нам в этой истории должно быть интересно вовсе не это, главный интерес в том, что Фелипе Эспил был не первой её победой на дипломатическом поприще, первым в жизни будущей герцогини Виндозрской дипломатом, причём дипломатом, которого своей статной фигурой и должен был прикрывать аргентинец, был не больше и не меньше, как посол Италии в США князь Джелазио Каэтани, потомственный итальянский аристократ, в роду которого было двое пап и двое кардиналов. Он был фанатичным сторонником Муссолини и как любой фанатик старался обратить в свою веру окружающих. А кто может быть ближе любовницы? Причём пыл наставника подогревался тем обстоятельством, что ему было сорок пять лет, а благодарной слушательнице двадцать шесть.
Уже в Китае, в Пекине, куда она добралась с такими трудностями, Уоллис нашла себе другого итальянца, военно-морского атташе итальянского посольства Альберто да Зара и коротала время уже с ним. С да Зарой ей было полегче, он, кроме фашизма, увлекался лошадьми, так что у них была и ещё одна тема для разговоров. Между прочим, оба этих итальянца интересны тем, что их кое-что роднило, у князя Каэтани мама была американкой и он стал послом Италии в США, уже прожив в Америке много лет и будучи владельцем фирмы геологоразведки под названием Бурш, Каэтани и Хирсли, расположенной в Сан-Франциско, а любитель лошадей и скачек да Зара получил военное образование в Аннаполисе, в американской военно-морской академии.
Получив кое-какой опыт в общении с итальянцами, Уоллис пошла на повышение, вернувшись из Пекина в Шанхай, она вступила в "романтические отношения" с двадцатиоднолетним итальянским студентом, находившимся в Китае с "ознакомительными целями" и даже от него забеременела, вынуждена была сделать аборт, следствием чего стали преследовавшие её всю оставшуюся жизнь гинекологические осложнения. Звали студентика граф Галеаццо Чиано. Ему было суждено стать очень известным человеком. Это тот самый граф Чиано, что занимал пост министра иностранных дел в правительстве Муссолини.